вторник, 30 июля 2013 г.
четверг, 11 апреля 2013 г.
Что при встрече Набоков сказал Джойсу, Джойс – Прусту, а Диккенс – Достоевскому?
История литературы не то чтобы сплошь состоит из анекдотов, но постоянно ими подпитывается. Один из наиболее привлекательных для читателя и литературного критика сюжетов — фантазия на тему о (не)встречах великих писателей. Впрочем, и сами великие писатели к такого рода сюжетам относятся с большим вниманием. В письме к своей жене Набоков делился: «Джойс встретился с Прустом лишь однажды, и то случайно. Они ехали в одном такси, Джойс закрыл окно, а Пруст его открыл, после чего они едва не поссорились» (24 февраля 1936 г.). Процитировавший это письмо в своей набоковской биографии Брайан Бойд никак не откомментировал саму байку. Между тем дела обстояли несколько иначе.
Джойс встретился с Прустом 18 мая 1922 года в Париже — ирландец тогда только опубликовал «Улисса», а Прусту оставалось еще жить полгода. Ни тот, ни другой писатель не оставил воспоминаний о встрече, но пересказы из вторых уст совпадают по сути: по словам Фрэнка Баджена, Джойс уверял его, что беседа состояла всего лишь из одного слова «нет». Пруст якобы спросил, знаком ли он с графиней такой-то, на что последовал отрицательный ответ. Предотвращая назревающий скандал, вмешалась хозяйка вечера и деликатно спросила у Пруста, читал ли он что-нибудь из «Улисса». Пруст отрезал: «Нет». И так далее.
Согласно другому свидетельству, Пруст поинтересовался, любит ли Джойс трюфеля, на что последовала ремарка ирландца: «Вот стоят две литературные знаменитости нашего времени и болтают о трюфелях». Как замечает Элизабет Ладенсон, исследовавшая предмет, Пруст, который изо всех сил пытался в эти месяцы успеть закончить корректуру «В поисках утраченного времени», скорее всего, «Улисса» действительно не читал. Еще одно карикатурное описание встречи принадлежит У.К. Уильямсу. Джойс будто бы пожаловался: «У меня сегодня весь день болела голова. И глаза никуда не годятся». Пруст: «Мой несчастный желудок. Что мне делать? Он доконает меня. На самом деле мне пора уехать». — «Прекрасно вас понимаю, — нашелся Джойс. — Если бы только кто-то сподобился подать мне руку. До свидания».— «Charmé, — отозвался Пруст, — господи, мой желудок».
За полтора десятилетия, разделяющие мимолетную встречу двух европейских модернистов-гениев и ее художественную реконструкцию третьим, история успела обрасти бородой. Тем не менее представляется вероятным, что Набоков услышал ее именно из эмигрантских источников. Стоит повнимательнее присмотреться к обстоятельствам теплого майского вечера, сведшего Пруста с Джойсом: рандеву имело место в ночь премьеры балета-пантомимы Игоря Стравинского Renard . По-русски эта дягилевская постановка Ballets Russes в Оперном театре с декорациями Михаила Ларионова носила неуклюжее название «Байка про лису, петуха, кота да барана». На коктейль-пати, кроме Стравинского, Дягилева и членов его труппы, присутствовал и Пабло Пикассо. Джойс приехал весьма поздно, в районе одиннадцати, и, по словам его биографа, «дабы скрыть неловкость, начал рьяно напиваться» (Р. Эллманн). Полуночник Пруст прибыл еще позже и немедленно обидел Стравинского вопросом про Бетховена.
Набоков, между прочим, и сам отметился довольно неловкой личной встречей с Джойсом, но это совсем другая история. Откуда в его корреспонденции возник таксомотор, неясно, однако на ум приходит драматический инцидент, связанный с набоковским приятелем — замечательным эмигрантским поэтом Владимиром Корвиным-Пиотровским. Дело было вечером в Берлине двадцатых годов. По пути в театр поэт и переводчица Евгения Залкинд (Каннак) махнула первому случайному такси. Шофер повернулся, чтобы уточнить адрес, и пассажирка неожиданно узнала в нем Корвина-Пиотровского. Тут произошло собственно то, чего мемуаристка никогда не смогла забыть. «Смутился не он, — смутилась, конечно, я, — а он посмотрел на меня холодно, отвернулся и взялся за руль». Об этом эпизоде Каннак коллеге по цеху не напоминала, хотя виделись они тогда часто, почти каждое воскресенье, в Кружке поэтов, куда входил также и Сирин.
Эти полуанекдоты мне вспомнились в связи с курьезом, недавно всколыхнувшим американское славистское общество. 24 октября 2011 года влиятельный литературный критик Мичико Какутани опубликовала на страницах «Нью-Йорк таймс» обзор двух внушительного размера биографий Чарльза Диккенса, вышедших почти одновременно в 2011 году в издательстве Гарвардского университета. Биографии биографиями, но сама рецензия открывается аппетитной цитатой:
«В поразительном описании своей встречи с Чарльзом Диккенсом в 1862 году Достоевский вспоминал, как английский прозаик говорил ему: все добрые простаки в его романах, включая крошку Нелли [из “Лавки древностей” (1840) — Ю.Л .], и даже юродивые вроде Барнаби Раджа [из одноименного романа того же года. — Ю.Л .], представляли собой самого Диккенса, точнее, того, кем он хотел бы быть, тогда как все его персонажи-злодеи были лишь тем, кем он был на самом деле (или, точнее, каковым он себя сам считал); жестокость, припадки беспричинной неприязни к тем, кто искал его помощи и поддержки, отстранение от тех, кого он должен был любить, нашли отражение в том, что он сочинял. Он признался мне, что в нем как бы скрывались две личности: одна чувствует то, что он должен чувствовать, и другая, которая испытывает прямо противоположное. “Из того человека, кто чувствует все наоборот, я леплю своих подлецов, а в того, кто чувствует, что он должен чувствовать, я стараюсь вживаться и жить”. — “Как, всего-навсего двое?” — спросил я».
Американские слависты — читатели многотиражки — не смогли пройти мимо такого малоизвестного в научных кругах факта, и особенно дотошные из них потрудились навести справки. Так, Эрик Найман первым установил, что упоминание о загадочной встрече между русским и англичанином восходит к более ранней диккенсовской биографии Майкла Слейтера, опубликованной в 2009 году издательством Йельского университета. Далее следы начинают путаться, а попытки свести концы с концами все больше походить на детективное расследование. Было обнаружено, что источником Слейтеру послужила заметка, появившаяся в 2002 году в журнале The Dickensian . Автор ее, в свою очередь, ссылался на статью 1987 года под названием «Два письма [Достоевского] 1878 г.», напечатанную в «Ведомостях Академии наук Казахской ССР» в 1987 году, за подписью некоего К.К. Шаяхметова.
Проблема, как, вероятно, читатель уже начал смутно догадываться, в том, что научного издания под таким названием в природе, похоже, не существует. Не попала данная «находка» и в поле зрения собственно специалистов по творчеству Достоевского: ни редакторов тома переписки его 30-томного собрания сочинений, ни составителей летописи жизни и творчества, опубликованных после перестройки. В каталогах Российской национальной библиотеки числится «Вестник АН Казахской ССР», но не «Ведомости». Когда энтузиасты попробовали связаться с редактором The Dickensian и поделились сомнениями по поводу аутентичности цитируемого в заметке предполагаемого письма Достоевского, то выяснилось, что автор ее год назад попал в серьезную автокатастрофу и для комментариев недоступен. Наконец, по поводу «казахской бомбы» высказался профессор Хью Маклин, едва ли не самый уважаемый сегодня в западном мире специалист по русской литературе XIX века. Сомнению Маклин подверг не только подлинность письма и факт свидания, но указал и на практическую невозможность коммуникации между Диккенсом и Достоевским, даже если бы таковая встреча произошла: самоучка Диккенс знал французский весьма плохо, а если бы и попытался сформулировать на этом языке свои мысли, то вряд ли бы стал откровенничать таким образом с совершенно незнакомым ему иностранцем.
Действительно, во время своего путешествия летом 1862 года по Европе Федор Михайлович пробыл в Лондоне всего восемь дней, успев встретиться 16 июля с Герценом (а также, по-видимому, с Бакуниным и Огаревым), но из всей поездки ему запомнилась не «встреча» с Диккенсом, а хрустальный дворец да смачно описанные им молоденькие проститутки лондонского района Хеймаркет.
Слухи и сплетни следует различать от сознательно закапываемых фальсификаторами-шутниками в историю литературы бомб замедленного действия. Но кто знает, быть может, еще отыщется оригинал... И пока письмецо Достоевского будет отлеживаться в разделах Dubia , читателю хочется помечтать: а что, если Чарльз Диккенс надписал своему русскому собеседнику дарственную на экземпляре «Дэвида Копперфильда», а Джеймс Джойс все-таки согласился в первых числах июня отобедать в обществе Марселя Пруста в элегантном ресторане Lapérouse с видом на Сену — там, где в начале двадцатых годов прошлого века подавали красновато-черные со светлыми прожилками ароматные трюфеля?
http://bump.ru/
Быстро и недорого
Веджвудский фарфор родился в эпоху, когда лозунг «Быстро и недорого» стал залогом славы и обогащения. Да-да, тот самый век промышленной революции, когда Британия, угнетая собственных крестьян и прочих дальних аборигенов, заявила о себе Европе в полный голос и даже, что было крайне опасно, стала сама приобщаться к европейским модам.
Во главе новой тяги богатеющих англичан к красивой жизни три национальных художника: Дж. Рейнольдс, У. Хогарт и Т. Гейнсборо. Наконец-то не только заезжие маэстры пишут для английской знати правой пяткой за бешеные деньги, а антиквары глумливо предлагают второсортных художников как «Рубенсов и Рембрандтов». Есть, есть и в Британии великие и самобытные мастера.
И своя, английская фарфоровая мануфактура, открытая Джозайей Уэджвудом в Берслеме (гр. Стаффордшир), а чуть позже перенесенная в окрестности города, в местечко, крещенное загадочным словом Этрурия.
Судьба Джозайи – редкий пример удивительной одаренности, трудолюбия и веры в успех.
Он родился в 1730 году, в семье гончара. В 1739 году отец скончался, а сыновья, как в сказке, поделили наследство. Старшему – Томасу, досталось производство, а младший – Джозайя, пошел к нему в подмастерья, чтобы как-то себя прокормить. В 11 лет Джозайя переболел оспой, в результате чего подверглось поражению его колено. Он уже не мог активно пользоваться гончарным кругом и вынужден был сосредоточиться на формовке изделий и реализации продукции.
Поскольку старший брат отказал младшему в партнерстве по бизнесу, Джозайе пришлось наняться к Джону Харрисону, а потом к Томасу Уилдону, попутно изучив работу модельера и несколько составов глины для производства фарфора. Это были лучшие мастера своего времени и, вероятно, именно они, помогли Уэджвуду достичь первых успехов.
Еще одним толчком к будущей славе послужила любовь Джозайи к кузине Саре, которую пообещали выдать за Уэджвуда только в случае, если он докажет свою состоятельность. (Кстати, традиция жениться на кузинах, сохранится и в следующих поколениях семьи и перейдет к внуку Джозайи Уэджвуда Чарльзу Дарвину).
Через несколько лет 1 мая 1759 года Уэджвуд открывает первую собственную мануфактуру, где начинает производство «сливочного» или «королевского» фарфора – по имени королевы Шарлотты, сделавшей ему крупный заказ в 1762 году.
Сливочный фарфор – особый, кремового оттенка фарфор. Получавшиеся из него изделия выделялись благородным цветом жирных сливок. Джозайя добился высокой степени очистки глиняного сырья, а кроме того, стал покрывать этот фарфор тонким слоем белой глазури, что сделало изделия устойчивыми к воздействию низких и высоких температур и агрессивной среды. Это дало возможность использовать сливочный фарфор в любых изделиях – от декоративных ваз до простых утилитарных предметов. Кроме того Уэджвуд разработал новые оттенки глазури, позволившие сделать его изделия еще более привлекательными.
В 1765 году королева Шарлотта получила чайный сервиз из 6 пар чайных, кофейных, десертных предметов и подсвечников. В 1766 году Айрис Бирмингем Газет написала, что «Господин Джозайя Уэджвуд из Берслема имел честь быть назначенным гончаром Ее Величества».
Заказ королевы способствовал тому, что имя мануфактуры Уэджвуда стало ассоциироваться с истеблишментом. Вскоре, страсть королевы Шарлотты разделили другие королевские фамилии. В частности, Екатерина Вторая, купившая несколько сервизов из королевского фарфора в 70-х годах 18 века.
Не забыл Джозайя и о личном счастье. В январе 1764 года он женился на Саре (или Салли, как звали ее ближайшие родственники) Уэджвуд, которая столь терпеливо ждала разрешения на брак от своего отца, Ричарда Уэджвуда, богатого сыродела из Чешира. Сара стала не только верной женой, но и заботливым компаньоном. В 1768 году больную ногу Джозайи пришлось ампутировать. Ухаживая за мужем, Сара взяла на себя функции его секретаря, записывала результаты его экспериментов, а так же давала советы по декору многих изделий. Компаньон и "биограф" Уэджвуда Томас Бентли писал, что именно «женский вкус» и одобрение Сары были необходимым условием для создания каждого нового изделия мануфактуры.
В 1769 году Уэджвуда коснулась новая беда – он стал стремительно терять зрение и ему запретили писать при свечах. Джозайя всерьез готовился к полной слепоте – в 1770 году он писал Бентли, что учится различать предметы пальцами на ощупь, надеясь, все-таки, овладеть этим искусством, прежде, чем останется одноногим калекой в полной темноте.
Некоторые утверждают, что Джозайя был не столько талантливым гончаром, сколько успешным менеджером. Вряд ли это так. Уэджвуд постоянно вел книгу экспериментов, куда записывал результаты опытов с составами глины, глазурью, химическими добавками, в попытках еще усовершенствовать свои достижения. Он вникает во все технические подробности, тщательно анализирует причины брака, разрабатывает «пирометр» и прочие технологические изыски. Большая часть полученных Джозайей рецептов до сих пор является тайной его производства и тщательно охраняется от посторонних.
Инвалидность заставила Уэджвуда задуматься и о внедрении новшеств на производстве. Отныне на фабрике Уэджвуда гончарные круги и токарные станки приводились в движение не ногами, а силой пара.
Несколько лет спустя французский путешественник де Сент-Фонд, в «Путешествии в Англию» писал: «Его прекрасные творения, обладают важными преимуществами: устойчивостью к постоянному действию огня, отличной глазурью, непроницаемостью для кислоты, красотой, удобством и разнообразием форм, и умеренной ценой.
Они продаются столь активно и настолько универсальны, что в путешествие из Парижа в Санкт-Петербург, из Амстердама в удаленные точки Швеции, от Дюнкерка до южной оконечности Франции, в каждой гостинице вам будет служить английский фаянс. Эти же предметы украшают столы Испании, Португалии, Италии и, являются грузом судов для Ост-Индии, Вест-Индии и Америки». (Перевод сделан напополам с Гуглем, поэтому несколько приблизителен).
Но, увы-увы. Пророки в отечестве, как вы помните, хороши, да не безупречны. Вон и с континента глумятся над Англией итальянцы с французами: мы – сыны великого Рима, потомки Александра и Цезаря. У нас, где землю не копни – античный мрамор и древняя керамика. А у вас, презренные саксы с норманнами, никакой культуры и кроме Адрианова вала никаких достопримечательностей.
Да, эпоха классицизма диктует свои требования к понятию моды. И английские лорды активно скупают на континенте этрусские вазы и прочие антики для своих археологических коллекций.
Одним из таких пылких знатоков-коллекционеров был и Томас Бентли. Возможно именно он заронил в душу Джозайи идею скопировать «античный» стиль в современной керамике. Массовое увлечение этрусскими вазами сулило затее финансовый успех. Именно тогда и возникла новая фабрика-поселение «Этрурия», со специальными домами для всех рабочих, школой для детей Уэджвуда, специально созданными каналами, чтобы завозить на фабрику сырье и отгружать готовую продукцию. Фабрика требовала и особых дисциплинарных мер – не все «свободные гончары» были готовы, став наемными работниками, бросить пить, не опаздывать на смену, беречь свои инструменты и материал. Тем не менее, жестко контролируя своих рабочих (вплоть до использования армейских частей при наведении порядка, во время одного из фабричных бунтов) Уэджвуд стремился улучшать условия их труда, повышать зарплату, обучать специальности. На фабрике работало много женщин и детей. Они тоже получали достойную оплату своего труда. Либеральные взгляды Уэджвуда проявились так же в его выступлениях против рабства.
Несомненно многие новшества в сфере управления персоналом были продиктованы Джозайе протестантской доктриной. Он принадлежал к общине унитарианистов и соединял в себе терпимость с жестким рационализмом.
«Этрурия» задумывалась как «новый мир», но ориентирована была на подражание давно утраченному античному стилю. Этрусские вазы буккеро из черной лощенной керамики, иногда украшенные горельефами, послужили поводом для разработки новой фаянсовой массы, получившей название «черный базальт». В 1773 году на фабрике Уэджвуда получили новые, необычайно твердые изделия, которые можно было шлифовать, полировать и даже резать на токарном станке. Первые цвета этой коллекции – черный базальт и белый «восковой» бисквит, из которого вырезались подобные камеям узоры для украшения черного фона. Но Джозайя не успокаивается на этом и ведет разработку твердых керамических масс других, более тонких оттенков. Спустя два года появляется небесно-голубой цвет, навсегда ставший главным символом «веджвудского фарфора». К нему добавляются серо-зеленый, темно-зеленый, розовый и желтый оттенки. Сама масса получает название «яшмовой», по сходству с оттенками камня и его свойствами. Наконец разрабатываются пасты камышового, темно-желтого и «античного-красного» оттенков.
Теперь «Уэджвудский фарфор» поражает изысканностью и простотой античных форм, тонкостью белой резьбы, а сама посуда меняет «профиль» с функциональности на декоративность. «Яшмовый фарфор» не для того, чтобы с него есть или пить. Это украшение горок, каминных полок, «исторических» кабинетов. Рисунки к нему разрабатывают настоящие художники, в том числе популярная в Англии Ангелика Кауфман, одна из редких, в то время, женщин – профессиональных живописцев. (Вот только не знаю, она ли сама рисовала, или ее картины брали за основу уэджвудские специалисты).
Крупные коллекционеры доверяют Джозайе лучшие экспонаты своих коллекций, для изготовления копий. Самым известным образцом подобной работы становится Портлендская ваза.
Созданная, как полагают, в 1 веке до н.э. в Риме ваза, известная как «ваза Барберини», была обнаружена в 16 веке и переходила из одной коллекции в другую, пока, в 1784 году ее не выкупила герцогиня Портлендская, для своего музея. Эта ваза стала несомненным венцом коллекции, собиравшейся герцогиней на протяжении почти полувека. К несчастью, примерно через год после покупки вазы, герцогиня скончалась, а ее сын, III герцог Портлендский, заказал Джозайе копию вазы из базальтового камня.
Джозайя с энтузиазмом принялся выполнять заказ, но вскоре понял, что задача совсем не так легка, как кажется. На фарфоре появлялись разрывы и трещины, а белое стекло, из которого выполнялись камеи, не хотело давать должной глубины прозрачности и тени.
И хотя, четыре года экспериментов дали Джозайе возможность представить 43 копии качество которых, по его мнению, не отличалось от оригинала, никто и никогда не узнает, сколько именно изделий было изготовлено на фабрике для того, чтобы представить эти «превосходные образчики» высокопоставленным ценителям.
Даже сегодня изготовление копии Портлендской вазы на заводе Уэджвуда занимает два дня для создания модели и 30 часов обжига в печи. В условиях же технологий 18 века такую работу можно приравнять к подвигу. Не случайно первые копии Портлендской вазы занимают почетные места в музеях Виктории и Альберта, Британском музее, в нескольких частных коллекциях и в музее самого Уэджвуда.
Время создания первых удачных копий Портлендской вазы 1789 год. Этот же год наносит некоторый ущерб уэджвудскому предприятию. Революция во Франции и война на континенте заметно ухудшает возможности для поставок фарфора в Европу. И вполне вероятно, что именно успешное завершение этого честолюбивого проекта помогло Уэджвуду избежать некоторых финансовых проблем. Не даром Портлендская ваза до сих пор красуется на клейме фирмы.
Новую жизнь в продукцию «Этрурии» вдохнула эпоха романтизма. Новые идеалы, овладевшие умами европейцев, потребовали не слепого копирования греков и римлян, а новой поэзии, вмещенной в старые формы. Керамика "печальных" голубых, зеленоватых, желтых оттенков соединяется с новой модой на чувствительность и сентиментализм. Новые романтические темы проникают и в сюжеты керамики – античные руины, печальные обломки колонн или трогательные цветочные гирлянды уже не являются слепым подражанием, а диктуются современностью, впоследствии подпитываясь романтической литературой Гете, Жермены де Сталь, Шатобриана, стихами Чаттертона и поэзией озерной школы.
Сам Джозайя не дожил до триумфа романтизма у себя на родине. Он скончался в 1795 году, передав бразды правления фабрикой своему сыну Джозайе Уэджвуду II.
По материалам сайта http://www.wedgwoodmuseum.org.uk
Во главе новой тяги богатеющих англичан к красивой жизни три национальных художника: Дж. Рейнольдс, У. Хогарт и Т. Гейнсборо. Наконец-то не только заезжие маэстры пишут для английской знати правой пяткой за бешеные деньги, а антиквары глумливо предлагают второсортных художников как «Рубенсов и Рембрандтов». Есть, есть и в Британии великие и самобытные мастера.
И своя, английская фарфоровая мануфактура, открытая Джозайей Уэджвудом в Берслеме (гр. Стаффордшир), а чуть позже перенесенная в окрестности города, в местечко, крещенное загадочным словом Этрурия.
Судьба Джозайи – редкий пример удивительной одаренности, трудолюбия и веры в успех.
Он родился в 1730 году, в семье гончара. В 1739 году отец скончался, а сыновья, как в сказке, поделили наследство. Старшему – Томасу, досталось производство, а младший – Джозайя, пошел к нему в подмастерья, чтобы как-то себя прокормить. В 11 лет Джозайя переболел оспой, в результате чего подверглось поражению его колено. Он уже не мог активно пользоваться гончарным кругом и вынужден был сосредоточиться на формовке изделий и реализации продукции.
Поскольку старший брат отказал младшему в партнерстве по бизнесу, Джозайе пришлось наняться к Джону Харрисону, а потом к Томасу Уилдону, попутно изучив работу модельера и несколько составов глины для производства фарфора. Это были лучшие мастера своего времени и, вероятно, именно они, помогли Уэджвуду достичь первых успехов.
Еще одним толчком к будущей славе послужила любовь Джозайи к кузине Саре, которую пообещали выдать за Уэджвуда только в случае, если он докажет свою состоятельность. (Кстати, традиция жениться на кузинах, сохранится и в следующих поколениях семьи и перейдет к внуку Джозайи Уэджвуда Чарльзу Дарвину).
Через несколько лет 1 мая 1759 года Уэджвуд открывает первую собственную мануфактуру, где начинает производство «сливочного» или «королевского» фарфора – по имени королевы Шарлотты, сделавшей ему крупный заказ в 1762 году.
Сливочный фарфор – особый, кремового оттенка фарфор. Получавшиеся из него изделия выделялись благородным цветом жирных сливок. Джозайя добился высокой степени очистки глиняного сырья, а кроме того, стал покрывать этот фарфор тонким слоем белой глазури, что сделало изделия устойчивыми к воздействию низких и высоких температур и агрессивной среды. Это дало возможность использовать сливочный фарфор в любых изделиях – от декоративных ваз до простых утилитарных предметов. Кроме того Уэджвуд разработал новые оттенки глазури, позволившие сделать его изделия еще более привлекательными.
В 1765 году королева Шарлотта получила чайный сервиз из 6 пар чайных, кофейных, десертных предметов и подсвечников. В 1766 году Айрис Бирмингем Газет написала, что «Господин Джозайя Уэджвуд из Берслема имел честь быть назначенным гончаром Ее Величества».
Заказ королевы способствовал тому, что имя мануфактуры Уэджвуда стало ассоциироваться с истеблишментом. Вскоре, страсть королевы Шарлотты разделили другие королевские фамилии. В частности, Екатерина Вторая, купившая несколько сервизов из королевского фарфора в 70-х годах 18 века.
Не забыл Джозайя и о личном счастье. В январе 1764 года он женился на Саре (или Салли, как звали ее ближайшие родственники) Уэджвуд, которая столь терпеливо ждала разрешения на брак от своего отца, Ричарда Уэджвуда, богатого сыродела из Чешира. Сара стала не только верной женой, но и заботливым компаньоном. В 1768 году больную ногу Джозайи пришлось ампутировать. Ухаживая за мужем, Сара взяла на себя функции его секретаря, записывала результаты его экспериментов, а так же давала советы по декору многих изделий. Компаньон и "биограф" Уэджвуда Томас Бентли писал, что именно «женский вкус» и одобрение Сары были необходимым условием для создания каждого нового изделия мануфактуры.
В 1769 году Уэджвуда коснулась новая беда – он стал стремительно терять зрение и ему запретили писать при свечах. Джозайя всерьез готовился к полной слепоте – в 1770 году он писал Бентли, что учится различать предметы пальцами на ощупь, надеясь, все-таки, овладеть этим искусством, прежде, чем останется одноногим калекой в полной темноте.
Некоторые утверждают, что Джозайя был не столько талантливым гончаром, сколько успешным менеджером. Вряд ли это так. Уэджвуд постоянно вел книгу экспериментов, куда записывал результаты опытов с составами глины, глазурью, химическими добавками, в попытках еще усовершенствовать свои достижения. Он вникает во все технические подробности, тщательно анализирует причины брака, разрабатывает «пирометр» и прочие технологические изыски. Большая часть полученных Джозайей рецептов до сих пор является тайной его производства и тщательно охраняется от посторонних.
Инвалидность заставила Уэджвуда задуматься и о внедрении новшеств на производстве. Отныне на фабрике Уэджвуда гончарные круги и токарные станки приводились в движение не ногами, а силой пара.
Несколько лет спустя французский путешественник де Сент-Фонд, в «Путешествии в Англию» писал: «Его прекрасные творения, обладают важными преимуществами: устойчивостью к постоянному действию огня, отличной глазурью, непроницаемостью для кислоты, красотой, удобством и разнообразием форм, и умеренной ценой.
Они продаются столь активно и настолько универсальны, что в путешествие из Парижа в Санкт-Петербург, из Амстердама в удаленные точки Швеции, от Дюнкерка до южной оконечности Франции, в каждой гостинице вам будет служить английский фаянс. Эти же предметы украшают столы Испании, Португалии, Италии и, являются грузом судов для Ост-Индии, Вест-Индии и Америки». (Перевод сделан напополам с Гуглем, поэтому несколько приблизителен).
Но, увы-увы. Пророки в отечестве, как вы помните, хороши, да не безупречны. Вон и с континента глумятся над Англией итальянцы с французами: мы – сыны великого Рима, потомки Александра и Цезаря. У нас, где землю не копни – античный мрамор и древняя керамика. А у вас, презренные саксы с норманнами, никакой культуры и кроме Адрианова вала никаких достопримечательностей.
Да, эпоха классицизма диктует свои требования к понятию моды. И английские лорды активно скупают на континенте этрусские вазы и прочие антики для своих археологических коллекций.
Одним из таких пылких знатоков-коллекционеров был и Томас Бентли. Возможно именно он заронил в душу Джозайи идею скопировать «античный» стиль в современной керамике. Массовое увлечение этрусскими вазами сулило затее финансовый успех. Именно тогда и возникла новая фабрика-поселение «Этрурия», со специальными домами для всех рабочих, школой для детей Уэджвуда, специально созданными каналами, чтобы завозить на фабрику сырье и отгружать готовую продукцию. Фабрика требовала и особых дисциплинарных мер – не все «свободные гончары» были готовы, став наемными работниками, бросить пить, не опаздывать на смену, беречь свои инструменты и материал. Тем не менее, жестко контролируя своих рабочих (вплоть до использования армейских частей при наведении порядка, во время одного из фабричных бунтов) Уэджвуд стремился улучшать условия их труда, повышать зарплату, обучать специальности. На фабрике работало много женщин и детей. Они тоже получали достойную оплату своего труда. Либеральные взгляды Уэджвуда проявились так же в его выступлениях против рабства.
Несомненно многие новшества в сфере управления персоналом были продиктованы Джозайе протестантской доктриной. Он принадлежал к общине унитарианистов и соединял в себе терпимость с жестким рационализмом.
«Этрурия» задумывалась как «новый мир», но ориентирована была на подражание давно утраченному античному стилю. Этрусские вазы буккеро из черной лощенной керамики, иногда украшенные горельефами, послужили поводом для разработки новой фаянсовой массы, получившей название «черный базальт». В 1773 году на фабрике Уэджвуда получили новые, необычайно твердые изделия, которые можно было шлифовать, полировать и даже резать на токарном станке. Первые цвета этой коллекции – черный базальт и белый «восковой» бисквит, из которого вырезались подобные камеям узоры для украшения черного фона. Но Джозайя не успокаивается на этом и ведет разработку твердых керамических масс других, более тонких оттенков. Спустя два года появляется небесно-голубой цвет, навсегда ставший главным символом «веджвудского фарфора». К нему добавляются серо-зеленый, темно-зеленый, розовый и желтый оттенки. Сама масса получает название «яшмовой», по сходству с оттенками камня и его свойствами. Наконец разрабатываются пасты камышового, темно-желтого и «античного-красного» оттенков.
Теперь «Уэджвудский фарфор» поражает изысканностью и простотой античных форм, тонкостью белой резьбы, а сама посуда меняет «профиль» с функциональности на декоративность. «Яшмовый фарфор» не для того, чтобы с него есть или пить. Это украшение горок, каминных полок, «исторических» кабинетов. Рисунки к нему разрабатывают настоящие художники, в том числе популярная в Англии Ангелика Кауфман, одна из редких, в то время, женщин – профессиональных живописцев. (Вот только не знаю, она ли сама рисовала, или ее картины брали за основу уэджвудские специалисты).
Крупные коллекционеры доверяют Джозайе лучшие экспонаты своих коллекций, для изготовления копий. Самым известным образцом подобной работы становится Портлендская ваза.
Созданная, как полагают, в 1 веке до н.э. в Риме ваза, известная как «ваза Барберини», была обнаружена в 16 веке и переходила из одной коллекции в другую, пока, в 1784 году ее не выкупила герцогиня Портлендская, для своего музея. Эта ваза стала несомненным венцом коллекции, собиравшейся герцогиней на протяжении почти полувека. К несчастью, примерно через год после покупки вазы, герцогиня скончалась, а ее сын, III герцог Портлендский, заказал Джозайе копию вазы из базальтового камня.
Джозайя с энтузиазмом принялся выполнять заказ, но вскоре понял, что задача совсем не так легка, как кажется. На фарфоре появлялись разрывы и трещины, а белое стекло, из которого выполнялись камеи, не хотело давать должной глубины прозрачности и тени.
И хотя, четыре года экспериментов дали Джозайе возможность представить 43 копии качество которых, по его мнению, не отличалось от оригинала, никто и никогда не узнает, сколько именно изделий было изготовлено на фабрике для того, чтобы представить эти «превосходные образчики» высокопоставленным ценителям.
Даже сегодня изготовление копии Портлендской вазы на заводе Уэджвуда занимает два дня для создания модели и 30 часов обжига в печи. В условиях же технологий 18 века такую работу можно приравнять к подвигу. Не случайно первые копии Портлендской вазы занимают почетные места в музеях Виктории и Альберта, Британском музее, в нескольких частных коллекциях и в музее самого Уэджвуда.
Время создания первых удачных копий Портлендской вазы 1789 год. Этот же год наносит некоторый ущерб уэджвудскому предприятию. Революция во Франции и война на континенте заметно ухудшает возможности для поставок фарфора в Европу. И вполне вероятно, что именно успешное завершение этого честолюбивого проекта помогло Уэджвуду избежать некоторых финансовых проблем. Не даром Портлендская ваза до сих пор красуется на клейме фирмы.
Новую жизнь в продукцию «Этрурии» вдохнула эпоха романтизма. Новые идеалы, овладевшие умами европейцев, потребовали не слепого копирования греков и римлян, а новой поэзии, вмещенной в старые формы. Керамика "печальных" голубых, зеленоватых, желтых оттенков соединяется с новой модой на чувствительность и сентиментализм. Новые романтические темы проникают и в сюжеты керамики – античные руины, печальные обломки колонн или трогательные цветочные гирлянды уже не являются слепым подражанием, а диктуются современностью, впоследствии подпитываясь романтической литературой Гете, Жермены де Сталь, Шатобриана, стихами Чаттертона и поэзией озерной школы.
Сам Джозайя не дожил до триумфа романтизма у себя на родине. Он скончался в 1795 году, передав бразды правления фабрикой своему сыну Джозайе Уэджвуду II.
По материалам сайта http://www.wedgwoodmuseum.org.uk
Back to Wedgwood
ЭЛЕКТРОННАЯ ВЕРСИЯ СТАТЬИ "НЕ БОГИ ГОРШКИ ОБЖИГАЮТ",
ОПУБЛИКОВАННОЙ В ЖУРНАЛЕ АНТИКВАР №9 ЧАСТЬ І
ЧАСТЬІІ
 |
| 28. Альбом: Керамика и стекло |
Конкуренция – основа бизнеса. Автором «королевского» или «английского» (как говорили на континенте) «сливочного фарфора», который за пару лет до Великой Фран-цузской революции совершил экспансию на континентальный рынок, был дизайнер, организатор керамического производства,пионер менеджмента, борец за отмену рабства, дед Чарльза Дарвина - Джосайя Вэджвуд (Josiah Wedgwood). Он экспериментировал с «каменной массой», цветным мягким фарфором, из которого создал в числе прочего и знаме-нитый сервиз «Зеленая лягушка» по заказу Екатирины ІІ.
Но «стиль веджвуд» не возник бы без самого, наверное, знаменитого предмета в истории керамики и стекла - Портлендской вазы, изготовленной в Риме между 30 и 20 гг. до н. э.
|
|
|
|
28.29.30.Портлендская ваза. Рим. І в. до н.э. Двуслойное стекло, резьба. Британський музей.Лондон
31. 32.Дж. Уэствуд. Копия портлендской вазы. 1790. Базальтовая масса, стекло, резьба.Музей искусств. Кливленд. штат Огайо. США.
Странно, что история этой вазы еще не стала сюжетом сериала в 10-15 сезонах. Ее вроде бы нашли в Риме в самом конце XVI в. в усыпальнице императора Севера; она странствовала по частным коллекциям, принадлежала лорду Гамильтону. Небольшая, 25 см в высоту и 56 см в обхвате из двуслойного темно-синего и белого непрозрачного стекла. По белой аппликации в технике, напоминающей резьбу камей, исполнен рельеф с изображением двух сцен. Считается, что на одной - свадьба Пелея и Фетиды, на другой – сон Гекубы. Появление вазы в Лондоне вызвало огромный интерес, подогретый раскопками в Геркулануме. Вэджвуд, всю жизнь мечтавший возродить античную терракоту, сделал копию вазы из своей «каменной массы» черного цвета, наложив рельефы из белого стекла. Работа длилась более трех лет.
| После этого его фабрика «Этрурия» начала выпускать двуцветные керамические изделия, имитируя наложенный на поверхность рельеф, которые стали объектом подражания для керамических заводов всей Европы до конца XIX в. Судьба же самой вазы может послужить метафорой хрупкости культуры. Владелец вазы, герцог Портлендский, был обеспокоен ее сохранностью и выставил ее на Christie’s. Никто не смог заплатить даже по эстемейту, и герцог передал ее в 1810 г. в Британский музей. А там, несмотря на приставленного сторожа, безумный посетитель разбил ее вдребезги тростью. Несколько лет вазу собирали и склеивали. Последняя реставрация осуществлена в 1987 г. | ||
| 33.Тарелка из сервиза фабрики Дж. Уэствуда «Этрурия». Нач. ХІХв. 34.Тарелка из сервиза фабрики Дж. Уэствуда «Этрурия».Современная. 35.Торговая марка фабрики Дж. Уэствуда. |
|
 |
| 35. Альбом: Керамика и стекло
|
Подписаться на:
Сообщения (Atom)